Ночью за старой уборной,
алюминиевой ложкой звеня,
девочка в платьице чёрном
чавкая ела коня.
Фразы в ритме
Эй, детка, я теперь креветка.
Седой покой удой не ищет.
Аты-баты, шли вомбаты.
Отатаренные таты на траве в хоккей играют.
Весь город – Хмур, а улицы – Сердиты.
Лето в спячке, зима скачет, осень краску мешает, весна уже небольшая. Маленькая весна, дюйм высотой, сантиметр шириной, не дышит почти, уже не спасти.
Третье место среди немногих – скрытый волк под личиной агнца.
Сдулся дув, сдался дар. Под радарами слюда, над рапирами слюна.
Совместные обеды, и местные обряды, и красным кирпичом мощёные пути.
Была быль, стала сталь, потом пыль.
Сов падения совпали: пали пёрышками птички, «пли» для пушек прозвучало.
Жевал смоляные шишки, сжигал осторожно мостик, снижал повседневный градус, желал хоть немного моря (до моря было недолго, песок был холодный и добрый), сжижал постепенно жалость: Хмур жил-поживал и боле ничто не коптилось в мозге.
И не раз оно ещё так было, и так будет. Пухнут буквы, стынет сила. Восхищение конечно. Воспаление? Конечно! Было сыро. Стало хмуро.
Далеко-ли, широко-ли, долго-ли летели утки, шутки шуткие пищали, охлаждали лапы ветром. Забирали клювом небо, перьями встречали солнце, долго-ли летели утки, долетело их немного.
